Улётные операции
Человек — очень
противоречивое существо. Изрядную часть
своей сознательной жизни он может
жаждать чего-то чудесного и необычного,
кляня серые скучные будни — дескать,
как же достала эта повседневка! Однако,
стоит ему отхватить кусочек чего-то
действительно необычного, фантастического
и грандиозного, как он начинает испуганно
озираться в поисках чего постабильнее,
попроще, поскучнее, а главное — к чему
можно покрепче пришвартовать норовящую
отчалить в автономное плавание башню.
Когда я занимался
частной практикой, пришлось мне года
полтора или чуть более арендовать
кабинет в том же помещении, где находилась
женская консультация. Там же располагался
и абортарий, благо площади и прочие
условия позволяли. В качестве препарата
для наркоза доктора использовали
калипсол. Буквально в первую неделю
работы на новом месте я догадался, почему
мне с такой охотой предоставили кабинет
на их территории.
Дело в том, что один из
побочных эффектов калипсола — яркие
галлюцинации, схожие с теми, что можно
испытать под действием ЛСД. А теперь
представьте операционный день (обычно
суббота), когда с небольшим интервалом
дают наркоз десяти-пятнадцати пациенткам.
Присутствие психиатра в соседнем
кабинете давало некоторую надежду на
то, что увлекательное путешествие
сознания завершится в той же точке
пространства, откуда начиналось.
Чаще всего это были
полёты — и чаще всего по коридорам и
тоннелям, раскрашенным в яркие, насыщенные
цвета. Так, у одной дамы это были
ярко-жёлтые, ослепительно-белые и
непроглядно-чёрные тоннели, пересекающиеся
под немыслимыми углами, переходящие
один в другой, меняющие уровень и
направленность — при том, что движение
по ним становилось всё быстрее и быстрее,
с одновременным вращением вокруг оси,
проходящей через пупок и леденящей всё
тело... нащупав эту ось, она попыталась
убрать от себя это вращение и холод —
в результате засандалила лежавший на
животе пузырь со льдом через всю комнату.
Ответом были нестройные матюки и реплика
«о, ещё одна вернулась в эту долбаную
реальность...».
Другая, напротив, плыла
по коридорам медленно и крайне осторожно,
поскольку чётко знала, что она — это
мина, а все эти ярко-красные трубы — это
её (той, которая она, только ОНА, КОТОРАЯ
НА САМОМ ДЕЛЕ) кровеносные сосуды, и
если она вдруг коснётся стенки — то
взорвётся, и ТА истечёт кровью, а трубы
всё сужались и сужались...
Третья безмятежно
парила над горами, и так ей было хорошо,
что медперсонал, пытающийся её разбудить,
с ходу огребал таких сложных синтаксических
люлей, что потом долго жалел об отсутствии
диктофона — воспроизвести впоследствии
столь заковыристые пожелания и координаты
пеших походов не представлялось
возможным, а мадам заявила, что она
девушка приличная, практически
нецелованная и сроду ничего страшнее
слова «жопа» не произнесла, как вы такое
вообще могли подумать!
Не всем открытые
пространства по нраву, и одну из пациенток
пришлось в срочном порядке успокаивать
— она была СОВСЕМ ОДНА посреди бескрайней
раскалённой пустыни, охваченная
жесточайшим приступом агорафобии —
как выяснилось впоследствии, единственным
в её жизни. Больше всего её напугало
небо — пронзительно голубое, бескрайнее
и грозящее обрушиться и раздавить. А в
реальность всё никак не возвращалось
и не возвращалось, вот ведь засада!
У следующей дамы особых
проблем с пространством не возникало
— оно чётко ограничивалось комнатой,
в которой она приходила в себя после
наркоза. Комната, как аквариум, была
заполнена густым воздухом, в котором
она плавала, словно рыбка, то взмывая к
потолку, то ныряя к самому полу, наблюдая
лежащих на кровати женщин. И себя среди
них. От себя, лежащей, к себе же, плавающей
по комнате, тянулась серебристая
пуповина, неощутимая, но прочная. Перед
пробуждением было несколько тревожных
минут, когда она пыталась попасть обратно
в себя, лежащую, и несколько раз
промахивалась (персонал снова услышал
порцию отборных выражений), но потом
всё получилось, и с воплем «ну что, блин,
кто тут мастер парковки?!» она открыла
глаза.
Галлюцинации
галлюцинациями, но самым схожим, буквально
стереотипным, был боевой настрой по
отношению к мужской части населения,
из-за которых они здесь очутились. В
целом, если опустить подробности, он
выражался в следующем: «Если после всех
моих страданий этот редкой породы дятел\
пенетратор-перфоратор\ ненужное
зачеркнуть — посмеет заикнуться про
секс без презерватива иначе как с целью
пополнения в семье... да я ему лично все
канатики бантиком завяжу!»